Русские кладбища за границей
Юрий Рябинин
В первые годы после революции из России выехало за границу до трех миллионов наших соотечественников. Это был самый масштабный за всю мировую историю исход граждан за такой короткий период. Впоследствии этот исход стали именовать эмиграцией первой волны. И не было практически такого уголка в мире, куда бы судьба ни закинула русских. Эмигрантов из России можно было встретить в Африке – преимущественно в Тунисе, но также и в некоторых других странах; в Америке – в основном в США и Аргентине; в Австралии. Много русских осело в Китае – более всего в Харбине и Шанхае. Но, конечно, основная масса эмигрантов оказалась в европейских странах, что прежде всего объясняется многолетним тяготением русского общества к Европе, а также близостью этой части света к России.
С начала 1920-х годов в Европе сложилось несколько центров русской эмиграции: в Париже, Берлине, Праге, Белграде, Варшаве, Софии, в других местах. Естественным образом, вскоре в местах расселения более или менее крупных общин стали появляться и русские кладбища.
Наши эмигранты почти никогда не хоронили своих умерших на иноверческих кладбищах. За редким, впрочем, исключением: прежде всего, в случае, когда покойный не был православным, как, например, Михаил Осоргин или Вячеслав Иванов; или, если русский человек оказывался где-то в одиночестве среди иноверцев, как Александр Алехин, Владимир Набоков или Иван Солоневич, и поблизости не было православного кладбища. В основном же умершие наши соотечественники находили упокоение именно на русских кладбищах. Таковых в первой трети XX века по всему миру появилось немало. Вспомним лишь некоторые, наиболее известные. Разумеется, самое знаменитое русское кладбище за границей – Сент-Женевьев-де-Буа вблизи Парижа. Также важное значение для русской памяти имеют кладбища Кокад в Ницце, Тегель в Берлине, Нероберг в Висбадене, Ольшанское в Праге, Ильинское в Хельсинки, Ново-Дивеевское в Нью-Джерси и Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле (США) и др.
Sainte-Genevieve-des-Bois. Кладбище в лесу святой Женевьевы
В первые годы эмиграции у русских парижан отдельного православного кладбища не было, их хоронили вместе с французами на латинских кладбищах. А православное Сент-Женевьевское появилось благодаря счастливому случаю.
Дороти Педжет, дочка одного американского миллионера, приехала в Париж обучаться благородным манерам, потому что на родине, кроме попоек, перестрелок и брани неотесанных ковбоев, она ничего не видела. В Париже эта мисс поступила в русский пансион, который держали сестры Струве. Они вскоре сделали из простоватой американки настоящую леди, так что той не стыдно и в губернском дворянском собрании было бы показаться. Не зная, как отблагодарить русских наставниц, благовоспитанная отныне Дороти заявила, что любую их волю она исполнит, как свою. Тогда сестры, заверив подопечную в том, что сами они ни в чем не нуждаются, обратили внимание мисс Педжет на незавидную участь своих престарелых соотечественников-эмигрантов. Если уж она так желает воздать за науку, которую ей преподали русские люди, пусть сделает что-нибудь для обездоленных стариков из России. Так подсказали ей поступить сестры Струве.
Деловая американка немедленно купила вблизи Парижа, в местечке Сент-Женевьев-де-Буа, старинную усадьбу – просторный трехэтажный дом с флигелями, службами и большим парком вокруг. Причем великодушная Дороти не просто купила эту усадьбу, передала русским старикам и забыла о них тут же, а стала опекать учрежденную ею богадельню: обустроила ее и следила, чтобы великовозрастные обитатели ни в чем не знали недостатка. По воспоминаниям очевидцев, мисс Педжет искренне любила своих пансионеров, навещала их, заботилась, в праздники старалась угостить, побаловать – посылала им гусей, индеек.
Эта богадельня стала называться Русским домом. Вскоре и главное здание, и флигеля, а затем и благоустроенные служебные помещения были полностью заселены. Впоследствии для пансионеров стали даже нанимать квартиры у местных жителей. Такие изумительные условия были созданы благодарной американкой! И все равно всех желающих перебраться в Сент-Женевьев-де-Буа Русский дом принять не мог.
Понятно, что через недолгое время богадельне потребовалось и свое кладбище: увы, у пансионеров был только один путь из заведения – на погост.
Первые могилы вблизи Русского дома появились в 1927 году. Вначале лишь немногие находили там место последнего упокоения – в основном это были именно пансионеры-женевьевцы. А русских парижан все продолжали хоронить на городских латинских кладбищах.
Накануне Второй мировой войны на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа было всего несколько десятков могил. В наше время русских могил там – свыше пяти тысяч, в которых покоятся порядка пятнадцати тысяч наших соотечественников. Немало на кладбище также могил и французских – на отдельных латинских участках. Причем – любопытно! – участки на Сент-Женевьев не пронумерованы, а носят названия цветов – Anthémis (Ромашка), Epine-vinette (Барбарис), Laurier (Лавр), Lilas (Сирень), Lotus (Лотос), Muguet (Ландыш), Datura (Дурман) и др.
В последние годы на Сент-Женевьев хоронят не так уж часто: приблизительно, как на московском Новодевичьем: самых знаменитых, самых избранных, вроде архиепископа Георгия (Вагнера) или В. Е. Максимова. Наибольшее же число похорон там было в период 1940–1970 годов.
Наступившую в 1940-е популярность Сент-Женевьев-де-Буа митрополит Евлогий (Георгиевский, 1868–1946) объяснял так: «Часто русские предпочитают хоронить своих близких в S-te Genevieve, а не на парижских кладбищах потому, что здесь постоянно творится православная молитва и как-то приятнее лежать среди своих соотечественников».
По проекту Альберта Александровича Бенуа (1888–1960) на кладбище была построена Успенская церковь. Митрополит Евлогий вспоминал: «Самое дело построения храма, план и его осуществление, было поручено художнику-архитектору Альберту Бенуа. <…> Бенуа замечательный не только как художник, но и как нравственная личность: скромный до застенчивости, бескорыстный, самоотверженный труженик, он совершенно безвозмездно отдает Святой Церкви свой огромный труд. Храм в Сент-Женевьев-де-Буа он спроектировал в новгородском стиле XV и начала XVI веков. Это было очень красиво и идейно связывало нас с Матерью Родиной – святой Русью. <…> Роспись храма взял на себя тоже А. А. Бенуа. Он начал работу в марте 1939 года и безвозмездно трудился над этим делом со своею женою. Бедная женщина едва не погибла, поскользнувшись на неустойчивой лестнице…»
Освящен храм был в октябре 1939-го. Добавим, что и сам архитектор, и митрополит Евлогий похоронены вместе – в крипте женевьевской Успенской церкви.
В Сент-Женевьев собралась вся Россия, люди всех сословий и званий – от крестьян до членов царской семьи, от нижних чинов до генералов. Здесь можно найти могилы депутатов Государственной думы, выпускников Пажеского корпуса и Смольного института благородных девиц, офицеров полков лейб-гвардии, галлиполийцев, корниловцев, дроздовцев, казаков, моряков, писателей, музыкантов, артистов, власовцев, энтеэсовцев, эмигрантов-диссидентов позднего советского периода.
Автору недавно случилось побывать на Сент-Женевьев-де-Буа. Обычно русские посетители идут прежде всего к Бунину. Без преувеличения можно утверждать, что это самая знаменитая и посещаемая могила кладбища. Похоронен Бунин на участке Églantine (Шиповник) в крайнем северном ряду. Под соснами. Найти могилу совсем просто: достаточно, войдя в ограду, сделать всего два поворота – налево и в первую же аллею направо.
Его цвета балтийского песка «труворов» крест виден издали, стоит только визитеру свернуть в аллею. Возле Бунина редко когда никого нет. И тогда там стояли двое соотечественников с цветами – семейная пара, очевидно. Они положили цветы на плиту и скоро ушли.
И вот автор остался один у знаменитого креста. Поверхность его шероховата. Этак дотронешься, и ладонь запоминает необычную, не похожую на прочие камни, структуру. Сколько же рук этого креста касалось, начиная с самой вдовы Веры Николаевны, также здесь лежащей, и Кузнецовой, наверное, и Алданова, и Зайцева, и Солженицына, Максимова, знаменитых, безвестных… Невероятно! – Он там лежит! – Возможно, и не истлевший в своем цинковом гробу. В трех аршинах от многолетнего страстного почитателя, дошедшего, наконец, до могилы своего дивного гения, покоится рука, написавшая «Легкое дыхание», и «Далекое», и «Русю», и «Чистый понедельник», и многое прочее любимое, упоительное! Как это все непостижимо, необъятно…
Бунин умер в своей парижской квартире на улице Жака Оффенбаха в районе Пасси. В последние два года он был уже совсем немощным и вообще не выходил из дома. Хотя принимал гостей и продолжал работать – писал книгу о Чехове.
О последнем дне Бунина вспоминает его многолетний знакомый и биограф Александр Бахрах. Он пишет: «7-го ноября 1953 года был последним днем в жизни Бунина, и так случилось, что вторую половину дня – почти всю – я провел с ним с глазу на глаз. <…> Когда я пришел, шторы в его комнате были спущены и в ней царил полумрак. От массы лекарственных скляночек и коробочек, нагромоздившихся на его ночном столике, как мне почудилось, шел дурманящий больничный запах. Он лежал, полузакрыв глаза, еще более отощавший за ту неделю, что я его не видел, еще более подавленный, еще более измученный. Его красивое лицо, еще совсем недавно напоминавшее лицо римского патриция, сильно заросло щетиной и было пепельного цвета. При моем появлении он приоткрыл веки, поворочался, хотя было заметно, что малейшее движение стоит ему больших усилий, откашлялся и затем сразу же – с нараставшей постепенно взволнованностью – стал говорить о бессмысленности смерти, о том, что он не может ни уразуметь, ни принять, как это может статься, что вот был человек и вот его больше не стало. Где граница между этими двумя состояниями? Кто ее определяет? Все он мог, по его словам, вообразить, все понять, все почувствовать, даже все оправдать, кроме одного – «несуществования». <…> Я присел около его постели. На его измятой простыне лежал растрепанный томик Толстого, и когда я спросил его, что он теперь читает, он, как мне показалось, чуть приободрился и ответил, что хотел бы еще раз перечитать «Воскресение», но тут же добавил, что читать ему уже трудно, еще труднее сосредоточиться, когда ему читают вслух, и особенно тяжело держать книгу в руках. <…> А на следующее утро, чуть ли не на рассвете, она (Вера Николаевна. – Ю.Р.) позвонила мне по телефону и с рыданиями в голосе сообщила, что “Ивана Алексеевича больше нет”. И когда я тотчас же пришел в знакомую, но сразу же опустевшую, точно оголившуюся, комнату, Иван Алексеевич или, точнее, то, что было Иваном Алексеевичем, лежал уже в столовой на кушетке, с головой, закутанной в толстую белую простыню. Недаром в своем завещании он строго-настрого потребовал, чтобы лицо его было сразу же закрыто. “Никто не должен видеть моего смертного безобразия”, – писал он, запретив фотографировать его посмертно или снимать с его лица или рук какие-либо маски. Он непременно хотел, чтобы его уложили в цинковый гроб и поставили в склеп. Через несколько дней при огромном стечении народа его хоронили на пригородном русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа».
Бахрах не уточняет, что на Сент-Женевьев Бунина похоронили не «через несколько дней», а спустя почти три месяца. После отпевания покойного в русской Свято-Александровской церкви на улице Дарю цинковый гроб с телом был помещен во временный склеп. И лишь 30 января 1954 года он был предан земле. Почему не сразу? Существует версия, что Вера Николаевна не торопилась хоронить покойного мужа, всерьез рассматривая возможность перевезти его в Россию и уже там упокоить навеки. Лишь отказавшись по какой-то причине от этих планов, она распорядилась с похоронами.
В эмиграции в семье Бунина жил молодой писатель Леонид Зуров. Этот один из талантливейших прозаиков Русского зарубежья, увы, до сих пор не приобрел на родине широкой известности. В 1920-е годы Зуров изучал архитектуру и археологию в Праге. Это его образование оказалось впоследствии востребованным: в предвоенные годы по поручению парижского Музея человека (Musée de l’Homme) Зуров неоднократно выезжал в этнографические экспедиции в Прибалтику. Много работал там в Псково-Печерском монастыре, других местах. И вот там, в эстонском в ту пору Изборске, он нашел знаменитый Труворов крест, якобы стоящий на самой могиле брата легендарного Рюрика – совсем уж мифического Трувора. Зуров из самого Изборска послал Бунину открытку с изображением этого креста. Древний артефакт произвел на Ивана Алексеевича такое впечатление, что он решительно пожелал иметь такой же формы крест на собственной будущей могиле. И вот, когда подошел срок ставить какое-то надгробие на Сент-Женевьев, его вдова Вера Николаевна заказала мастеру изготовить крест по подобию изборского. Что и было исполнено. Так на бунинской могиле появился этот необычной формы и самый знаменитый на кладбище крест.
Леонид Федорович Зуров (1902–1971) также похоронен на Сент-Женевьев неподалеку от своего учителя и покровителя – на соседнем участке.
А на этом же самом участке Églantine (Шиповник) – чуть восточнее Бунина – могила Надежды Александровны Тэффи (Лохвицкой, 1872–1952).
Популярность Тэффи в эмиграции была необыкновенно велика. Русские парижане каждый день раскрывали «Последние Новости» с надеждой обнаружить новый сатирический рассказ Тэффи, чтобы еще раз посмеяться над самими собой, над своим горьким существованием, при котором только что и остается… смеяться. И Надежда Александровна, как могла, поддерживала соотечественников.
Основным жанром Тэффи была миниатюра – изображение небольшого комического происшествия. Причем она использовала довольно редкий художественный прием сочетания смешного и печального – почти каждая ее миниатюра являлась, по сути, трагикомедией, способной и развеселить читателя, и заставить над чем-то задуматься, что-то осмыслить. Марк Алданов афористично охарактеризовал авторскую манеру Теффи как «благодушно-недоброжелательную».
Среди множества эмигрантских книг Тэффи особо следует выделить «Городок» (1927) и «Воспоминания» (1931). Первая из них – это сборник миниатюр о Париже глазами русского эмигранта. «Воспоминания» же вообще уникальная книга, стоящая особняком в ряду сочинений подобного жанра. Надежда Александровна рассказывает о своих «окаянных днях»… с присущим ей юмором! Разумеется, это смех сквозь слезы. Но это и есть неповторимый авторский стиль Тэффи.
Нужно заметить, литературный юмор вообще редко переживает свое время. То, от чего читающая публика буквально покатывалась со смеху несколько лет назад, сегодня, кроме недоумения, чаще всего не вызовет никаких чувств. По правде сказать, и значительная часть творчества Тэффи не выдержала испытания временем. Или, во всяком случае, ее произведения приобрели новые акценты – не те, что закладывались изначально автором.
В последние годы сочинения Тэффи несколько раз издавались на родине, без особого, впрочем, ажиотажа вокруг этих «книжных новинок», а скорее как дань популярному прежде имени. Но как памятник эпохи ее сочинения, конечно же, имеют известную ценность. Во всяком случае, по Тэффи можно изучать умонастроение русской эмиграции 1920–1930 годов – ее заботы, нужды, чаяния. Поэтому именно эмигрантский раздел творчества Тэффи на сегодняшний день и представляет наибольший интерес: он открывает такие стороны жизни русского зарубежья, каких не найти и в самых скрупулезных исторических монографиях.
На аллее, разделяющей русские и французские участки, автору случайно попалось надгробие в виде часовенки с синим куполком на вершине и довольно большой, углубленной в камень, иконой Троицы. Над иконой по кругу надпись вязью: ДА ПРIИДЕТЪ ЦРТВIЕ ТВОЕ. А на положенной поверх могилы плите:
Дмитрiй Сергѣевичъ
МЕРЕЖКОВСКIЙ
Dmitry Merejkovsky
2 VIII / 14 VIII 1865 – 24 XI / 7 XII 1941
В этой же самой могиле похоронена и Зинаида Николаевна Гиппиус. Но… этот факт никак не отмечен на надгробии. Будто ее и нет здесь вовсе. Вначале путешественник так и думает: ну, наверное, она где-то рядом – по соседству. Но нет…
Разобраться с незадачей автору помог счастливый случай. Спустя недолгое время повстречались трое русских (а вообще на кладбище в погожий майский день практически никого!) и попросили проводить их к Мережковскому, сами-де не нашли. И вот только тогда один из этих соотечественников – молодой и глазастый – рассмотрел на небольшой, размером с книгу, плите, прислоненной к надгробию, едва-едва различимую, а скорее угадываемую надпись: Зинаида Николаевна ГИППIУСЪ-МЕРЕЖКОВСКАЯ. А уж даты рождения и смерти вообще не разобрать…
Продолжение следует